Меня зовут Ева, родом из Кишинева. Пишу о Кишиневе, его улицах, юности, радостях и огорчениях его жителей.
Сейчас работаю над циклом новелл о взрослели в этом городе.
Первая новелла называется загадочным словом Биссилио. Спойлер - это не про силы или бессилие, и точно не про бесов
Хотя двое бесенят там все же фигурируют.Буду рада вашим откликам!
Итак, БИССИЛИО
В час, когда в разломе между небом и землей начинает клубиться молочный туман, продрогший троллейбус выбирается из своего парка. Он кружит по городу сквозь зимние рассветы. Он скрипит под нос жалобные песни о тысячах первых любовей, которые зачинались в его чреве…
Завидя жестяное чудище издалека, я буравлю взглядом его всхлипывающие стены. Мысленно повелеваю ему поравняться со мной задней дверью.
Остановиться.
Открыться.
Я - укротитель.
Я с младенчества объезжаю троллейбус.
Я ощущаю его габариты.
Я слышу, как электрическая кровь шелестит в его жилах.
Или это снежная крупа сечёт его тёмные окна?
Мои чары сильнее хлыста. Большое колесо замедляется и покорно встает аккурат предо мною. А-ап! Забираюсь в выстуженную “двойку”.
Народу - тьма. Куда едут все эти люди ни свет, ни заря?! Учить, лечить, продавать… Скука!
Пробираюсь к закуту у заднего окна - моей площадке дрессировщика. Становлюсь к публике спиной. Всех - к дьяволу! С тех пор как я вымахала летом на целую голову, все пялятся на меня, шеи сворачивают. Мое личное шоу - за стеклом: обожаю дорогу. Мокрое колесо снова ворочается, набирает обороты, толкает вперёд стенающую по швам махину, полосуя рыжий снег и раскатывая его в ромбики сырого песочного печенья. Троллейбусный зверь урчит и подминает лакомство животом.
Дребезжа гайками и болтами, гудя и подвывая, добираемся до «Детского мира». Я покидаю нутро взопревшего зверя. Дальше нам не по пути. Озираюсь. Пересекаю бульвар, стараясь не замочить свои дутыши в хлюпающей снежной каше. Еще раз оглядываюсь. Похоже, я надежно затерялась в толпе. Мимо снуют поднятые воротники, нахлобученные шапки. Впрыгиваю в другой троллейбус, и долго еду в обратном направлении. Снова на задней площадке. Я окончательно запутала следы - гуд бай, школа! Сегодня без меня!
В своей жестяной тележке я в вечном движении, недосягаема и неуловима. Здесь мимо меня проплывают часы, дни и целые недели. Тут мне никто не сможет сделать больно.
Первый раз я спаслась от помешательства именно так - в теплом троллейбусе. Мне было двенадцать. Слушать перебранку двух самых родных мне людей стало физически больно:
- Замолчиии сейчас! Убьююю! - выл отец в исступлении. Его пухлые губы были уродливо перекошены, глаза зловеще блестели.
- Доцент-неудачник! Алкаш! - слова вырывались из матери с истерическим восторгом.
Я выскочила из дома, хлопнув дверью. По сей день ничего не изменилось.
- Передаём за проезд! - кричит кондуктор в синем халате, продираясь сквозь влажные драповые пальто и хрусткие болоньевые куртки, прямиком ко мне.
Чёрт подери, сегодня первое число! Я забыла купить проездной! И в кармане ни копья! Сейчас начнётся. Стараюсь не шевелиться. Не смотреть в сторону синего халата. Остановка совсем скоро. Светофор-сволочь!..
Ловлю на себе пристальный взгляд. Меня изучает пара голубых глаз, немного насмешливо, немного испытующе. Мы стоим совсем близко друг к другу - ого, он с меня ростом и даже выше - голубоглазый парень полностью заслонил меня от надвигающейся беды.
- У тебя книга из сумки выпала. На, держи, - он глядит на меня серьёзно и протягивает мне моего старого-доброго, порядком затёртого “Маленького принца”.
- Спасибо.
- Читаешь?
- Пишу, - нервное хи-хи.
- Ымм, - сосредоточенно гукает он. - Куда едешь так рано?
- Никуда. А ты?
- К Оперному. Надо струны для гитары забрать.
Кондуктор решительно вставляет ситцевое плечо между нами:
- За проезд, молодые люди!
- Мы выходим, дяденька! - мой новый знакомый буквально выносит нас обоих через распахнувшуюся на остановке заднюю дверь.
- Ууу, лоботрясы-прогульщики хреновы! Управы на вас… - проклятия глохнут в завывании неутомимого мокрого колеса и грохоте створчатых дверей.
Кондуктора уволокло в брюхе троллейбуса, мы на свободе. Но все равно пускаемся наутек от остановки с ребячьим восторгом. Сил полно! Держась за руки, несемся мимо новогодней елки перед Оперным, опоясанной фанерным шестигранником. На фанере - жирные сугробы, намалеванные акрилом, каких никогда не бывает в Кишиневе на самом деле; три белых коня, волк, заяц и космонавт с дырой вместо лица, цифры «1989» на шлеме. Едва не сшибаем с ног сонного фотографа в ондатровой шапке - он прилаживает треногу перед безлицым космонавтом. И вот он уже замахивается ею нам вслед и сыплет проклятиями, ни дать ни взять - родной брат кондуктора. В два счета забегаем за угол оперного театра, и сбавляем обороты. У служебного входа стоят и сидят необычные люди. Они совсем не похожи на ценителей оперы - ребята с хаерами, иракезами, крашенными чёлками, серьгами в ушах и фенечками на запястьях. Причудливые мотыльки, внезапно оттаявшие на скудном зимнем солнце. Завидев моего спутника, они машут руками. “Хой!” - он машет им в ответ.
- Звать-то тебя как? - успевает спросить мой новый знакомый.
Продолжение на сайте https://igla.press/bissilio/
Так и есть: ощущение значимости 100%. Наверное так и должно быть, когда ты юн. С возрастом все теряет свою остроту. И да, сначала предки ставят все на рельсы (или голос предков в голове?), а порой и собственные детки, когда сам становишься предком...
)